Колымские рассказы
Шаламов Варлам Тихонович родился 18 июня (1 июля) 1907 года в г. Вологде, умер 17 января 1982 года в г. Москве — русский прозаик и поэт.
Шаламов родился в семье священника, человека европейски образованного, позитивного склада мышления, придерживавшегося достаточно свободных и независимых взглядов. Твердый в убеждениях, бескомпромиссный в нравственных вопросах, отец и религиозность понимал более широко, чем это предписывалось каноном. Именно от него, по словам самого писателя, он унаследовал страстность характера.
Мать Шаламова была женщиной с тяжелой долей, полностью прикованная к хозяйству, но душевная, тонкая, любившая поэзию и бывшая много ближе младшему сыну, чем отец. Героями детских и юношеских лет Шаламов были русские революционеры; любимое чтение — повести эсера-террориста Бориса Савинкова (Ропшина) «Конь бледный» и «То, чего не было». Именно они помогли сформироваться главному жизненному принципу будущего писателя- соответствию дела и слова.
Однако горячее пристрастие к людям, посвятившим себя революционной деятельности, сочеталось у Шаламов с трезвым пониманием средств борьбы этих людей и трагических результатов их деятельности.
В 1924 г. Шаламов покидает Вологду и 2 года работает дубильщиком на кожевенном заводе в Сетуни, а в 1926 г. становится студентом факультета советского права Московского государственного университета. В период учебы принимает участие в литературной жизни, сближается с группой ЛЕФ. Влияние лефовской эстетической концепции -«литературы факта»- ощутимо в зрелом творчестве.
Жажда познания и действия переполняют юного Шаламова: митинги, демонстрации, литературные и философские диспуты. В феврале 1929 г. за распространение «завещания» Ленина — письма к XII съезду — арестован и приговорен к 3 годам лагерного заключения, которое отбывал в Вишере.
«Что мне дала Вишера?.. Испытанный тяжелой пробой… я выдержал… Я крепко стоял на ногах и не боялся жизни».
В 1932 г. Шаламов возвращается в Москву, работает в ведомственных журналах, печатает статьи, очерки, фельетоны. Тогда же публикует первые рассказы — «Три смерти Аустино», «Пава и древо». Несмотря на романтическую приподнятость, и в этих рассказах ощутимы мотивы зрелого творчества Шаламова.
В январе 1937 г. Шаламов снова арестован и осужден на 5 лет с отбытием на Колыме. Однако эти 5 лет превратились в 15, т. к. в 1943 г. ему добавили еще 10 лет за антисоветскую пропаганду: назвал эмигранта И. А. Бунина русским классиком.
В 1951 г. освобожден из лагеря, начинает писать рассказы и стихи.
Реабилитирован в июле 1956 г., возвращается в Москву, работает внештатным корреспондентом журнала «Москва».
В 1957 г. в журнале «Знамя» напечатаны его стихи, в 1961 г. выходит первый поэтический сборник «Огниво», затем сборник «Шелест листьев» (1964), «Дорога и судьба» (1967), в 1972 г. — «Московские облака». Однако проза Шаламов к печати в СССР не принималась.
С 1966 г. рассказы Шаламова начинают публиковать на Западе.
Колымская проза Шаламов самим писателем разделена на 6 книг: «Колымские рассказы», «Левый берег», «Артист лопаты», «Очерки преступного мира», «Воскрешение лиственницы», «Перчатка, или КР-2». К ним примыкают «Воспоминания» о Колыме и «Антироман»- цикл рассказов о лагерях Вишеры. Работа над колымской «эпопеей» продолжалась с 1954 по 1982 годы.
Шаламов подчеркивал «абсолютную достоверность», даже документальность своих новелл, иногда называл их очерками. В сборниках его прозы (особенно в завершающем цикле «Перчатка, или КР-2») немало текстов откровенно мемуарного, очеркового характера, не преследующих иной цели, кроме максимально достоверного воспроизведения какого-либо эпизода лагерной жизни автора.
Но преобладает, говоря словами самого Шаламов, «не проза документа, а проза, выстраданная как документ». Шаламов с дотошностью этнографа описывает уклад лагерной жизни, в рассказах очень велик удельный вес деталей и подробностей бытового обустройства. Но при всей конкретности и «физиологической» точности описаний перед читателем высокохудожественная проза, в которой колымская жизнь предстает гротесково-абсурдной и ирреальной.
Шаламов называл «Колымские рассказы» «новой прозой», имея в виду как идейно-концептуальную, так и чисто эстетическую новизну. «Новая проза» должна была, по мысли писателя, стать отражением и осмыслением опыта XX века, опыта кровавых войн, революций и прежде всего лагерей — фашистских и советских. XX век поставил под сомнение многие накапливавшиеся столетиями духовно-нравственные ценности.
По определению Шаламова, в его рассказах человеческая природа исследуется «в крайне важном, не описанном еще состоянии, когда человек приближается к состоянию, близкому к состоянию зачеловечности». Лагерная жизнь разрушает привычные нравственные и культурные механизмы, остается голая человеческая суть.
«Проза моя,- писал Шаламов,- фиксация того немногого, что в человеке сохранилось; каково же это немногое? И существует ли предел этому немногому, или за этим пределом смерть — духовная или физическая?»
Стремление добраться до сути, безжалостно отметая все внешнее, необязательное, весьма характерно для эстетики Шаламова. Этим не в последнюю очередь объясняется и лаконичность его текстов. По собственному признанию Шаламова, он любил читать русских прозаиков XX века с карандашом в руке, вычеркивая все, что считал лишним. При этом «от Бабеля оставалось немного, а от Ларисы Рейснер и совсем ничего не оставалось».
Русскую классическую литературу Шаламов постоянно критиковал за присущий ей гиперморализм и гуманистический пафос. Подчеркивал, что «искусство лишено права на проповедь», «не имеет права учить». В особенности нетерпимо относился к толстовскому нравственному учительству, утверждал даже, что «все террористы были толстовцы и вегетарианцы». Отвергая толстовскую традицию, ориентировался на опыт Пушкина и Чехова. Высоко ценил Достоевского, но на страницах колымской прозы постоянно вел с ним полемику.
Спор с гуманистической литературой прошлого, прежде всего с русской классикой, составляет основу содержания многих произведений Шаламова. Первая фраза рассказа «На представку» (1956): «Играли в карты у коногона Наумова» — отсылает читателя к «Пиковой даме», невольно заставляя соотносить изображаемое с проблематикой пушкинской повести, а через нее — с «роковыми» для литературы XIX в. вопросами о цели и средствах, о праве на кровь, о гармонии, купленной ценой детской слезинки.
На литературном фоне (блатари играют в карты, вырезанные из томика Виктора Гюго; у одного из них на груди вытатуирована цитата из Есенина: «Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок» разворачивается страшный рассказ о том, как, ни секунды не раздумывая, человека убивают из-за шерстяного свитера. «Не могли, что ли, без этого!»— восклицает один из зеков, но возмущение вызвано не убийством, а ущербом, нанесенным выигранной вещи.
Новеллу завершает бесстрастное резюме героя-рассказчика:
«Игра была окончена, и я мог идти домой. Теперь надо было искать другого партнера для пилки дров».
Повествование в колымских рассказах всегда остается эпически спокойным, нет нагнетания чувствительности, авторский комментарий лаконичен и беспристрастен. Лагерный беспредел увиден глазами человека, обладающего недоступным простому смертному опытом, он — «не Орфей, побывавший в аду, а Плутон, поднявшийся из ада». Шаламовский персонаж видел и знает то, что «человек не должен знать, не должен видеть, а если видел — лучше ему умереть».
«Я вне правды, вне лжи»,
— говорит о себе герой «Сентенции» (1965). В таком же состоянии — вне правды и лжи, вне добра и зла — существуют, как правило, и остальные шаламовские персонажи.
«Не жизнью была замещена смерть, а полусознанием, существованием, которому нет формул и которое не может называться жизнью».
В художественном мире колымских рассказов утрачена всякая временная перспектива, практически отсутствует связь с эпохой. В рассказе «Июнь» авторский персонаж Андреев слушает сообщение о нападении Германии на Советский Союз с полным равнодушием — «так, как известие о войне в Парагвае или Боливии». Опыт, приобретенный в царстве мертвых, учит, что «Бог умер» и «разумного основания у жизни нет».
В отличие от А. Солженицына, который в сталинских застенках пришел к религии, Шаламов был убежденным атеистом.
«Веру в Бога я потерял давно, лет в шесть,- писал он.- …И горжусь, что с шести лет и до шестидесяти я не прибегал к его помощи ни в Вологде, ни в Москве, ни на Колыме».
В своих рассказах Шаламов в противоположность Солженицыну почти не касается конкретных социально-исторических, политических причин террора, для него колымский беспредел стал прежде всего чудовищным разливом зла, глубоко укорененного в самой природе человека.
Лагерь — не нарушение законов обычной жизни, а сгусток их, «слепок нашей жизни». Шаламов не делит своих героев на жертв и палачей; палачи у него всегда либо вчерашние, либо завтрашние жертвы:
«Суть в том, что тебя судят вчерашние (или будущие) заключенные… Отбывшие срок берут винтовки — охранять, берут палку — командовать».
Злоба в шаламовских рассказах выступает как «самое долговечное человеческое чувство» («Сухим пайком»), это последнее, что остается перед смертью. Многие персонажи Шаламова, подобно герою «Поезда», живут «только равнодушной злобой».
В рассказе «Сентенция», одном из лучших у Шаламова, речь идет о возвращении человека из духовного небытия в человеческий облик. Постепенно герой обретает «равнодушие-бесстрашие», потом страх, зависть — к мертвым, жалость — сначала к животным, затем к людям. Самое высшее — и последнее — восстановление Слова: герой вспоминает забытое им слово «сентенция», что изображено как символический акт приобщения к культуре, акт духовного воскресения.
Именно культура для Шаламова занимает главное место в иерархии ценностей. Он убежден, что «есть один род бессмертия — искусство», хотя искусство, по мысли Шаламов, вряд ли способно исправить человечество.
Умер Шаламов 17 января 1982 года в Москве в психоневрологическом доме инвалидов. Похоронен на Кунцевском кладбище.