«Погиб поэт. Невольник чести?»
Алексей Кузнецов
Зеленеют склонов кручи,
Уходя под облака.
Как посмели вы, поручик,
Не доехать до полка?
Александр Городницкий,
«Памятник в Пятигорске»
В 1911 году историк Пётр Бартенев со ссылкой на княгиню Марию Воронцову опубликовал реакцию императора на гибель Лермонтова:
«Государь по окончании литургии, войдя во внутренние покои дворца кушать чай со своими, громко сказал:
“Получено известие, что Лермонтов убит на поединке,
собаке — собачья смерть!”»
Столкнувшись с неодобрением своей старшей сестры, великой княгини Марии Павловны, Николай I объявил придворным это известие в несколько иной редакции:
«Господа, получено известие, что тот, кто мог заменить нам Пушкина, убит».
Необходимо отметить, что с творчеством потенциального «Нашего всего — 2» у государя отношения сложились стабильно негативные: после «Смерти поэта» он распорядился отправить к автору доктора для обследования на предмет умопомешательства, а «Герой нашего времени» увлёк его ровно до того момента, когда император осознал, что тем самым героем назначен быть не скромный «слуга царю, отец солдатам» Максим Максимыч, а сущее недоразумение в офицерском мундире.
Непримерный офицер
Пожалуй, главным недостатком погибшего у подножия Машука поручика было то, что он и сам был таким недоразумением. За неполных 7 лет службы в офицерских чинах сменить 4 полка, кавалерию на пехоту (ну, разумеется, не по собственному желанию, а по грехам его! ну и что?), гвардию на армейщину…
В боях мог бы бывать почаще, на водах — пореже. Что с того, что поэт? Быть можно дельным офицером и думать о подборе рифм, знаете ли… Вот взять полковника Марина, чьи песни распевала вся армия! Золотая шпага за Аустерлиц, один из ближайших соратников Багратиона в героическом 1812-м. Не говоря уже о генерале Давыдове:
«Я люблю кровавый бой,
Я рождён для службы царской…»
Прелесть, а не умонастроение, и стихи хорошие.
Непосредственное начальство поручика, видевшее его в деле, отношение государя разделяло лишь отчасти. Были, разумеется, те, кто его порицал. Например, барон Лев Россильон, старший офицер Генерального штаба в Чеченском отряде генерала Галафеева, не одобрял внешнего вида («носил красную канаусовую
рубашку, которая, кажется, никогда не стиралась») и внутреннего содержания («нигде не мог усидеть, вечно рвался куда-то и ничего не доводил до конца») молодого офицера.
А вот сам Аполлон Галафеев поручика ценил за храбрость:
«… Офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».
Да и командующий Кавказской линией Павел Христофорович Граббе его отмечал и с горечью писал после той злосчастной дуэли:
«Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом — десять пошляков преследуют его до смерти».
Неудобный человек
Талант у Лермонтова был. Такой, что многое можно простить. Однако, даже по мнению друзей человеком он был, мягко говоря, тяжёлым… Высоко ценивший его как литератора критик и публицист Иван Панаев отмечал:
«У него была страсть отыскивать в каждом своём знакомом какую-нибудь комическую сторону, какую-нибудь слабость, — и, отыскав её, он упорно и постоянно преследовал того человека, подтрунивал над ним и выводил его из терпения. Когда он достигал этого, он был очень доволен».
Добрый приятель князь Васильчиков, один из секундантов на дуэли, через много лет после тех событий вспоминал:
«В Лермонтове (мы говорим о нём как о частном лице) было 2 человека: один добродушный для небольшого кружка ближайших своих друзей и для тех немногих лиц, к которым он имел особенное уважение, другой — заносчивый и задорный для всех прочих его знакомых».
Служивший в это время на Кавказе декабрист Николай Лорер в своих мемуарах и вовсе назвал его «желчным и наскучившим жизнью человеком».
Вопреки воспоминаниям Васильчикова, Лермонтов и с ближайшими друзьями мог быть несносен на грани подлости.
«Он (Лермонтов) был шалун в полном ребяческом смысле слова, и день его разделялся на две половины между серьёзными занятиями и чтениями, и такими шалостями, какие могут прийти в голову разве только пятнадцатилетнему школьному мальчику; например, когда к обеду подавали блюдо, которое он любил, то он с громким криком и смехом бросался на блюдо, вонзал свою вилку в лучшие куски, опустошал всё кушанье и часто оставлял всех нас без обеда».
А. И. Васильчиков. «Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым»
Вот взять Николая Мартынова… Мартынов и Лермонтов были однокашниками по Школе гвардейских подпрапорщиков и кавалерийских юнкеров и партнёрами по фехтованию.
Офицер лейб-гвардии, он добровольцем отправился на Кавказ.
Писал стихи (кто не писал?), по общему мнению, посредственные, но не убогие: язык разнообразный, рифмы на месте, мысли — встречаются.
Они с Лермонтовым дружили, тому есть множество свидетельств; но именно этого весьма самолюбивого человека Михаил Юрьевич избрал объектом самой настоящей травли.
Своё окружение он баловал таким, к примеру, экспромтом:
Он прав! Наш друг Мартыш
не Соломон,
Но Соломонов сын;
Не мудр, как царь Шалима, но умён,
Умней, чем жидовин.
Тот храм воздвиг — и стал
известен всем
Гаремом и судом,
А этот — храм и суд, и свой гарем
Несёт в себе самом.
- Во-первых, от прозвища Мартыш до «мартышки» — один короткий шаг, и не говорите, что он не подразумевался; каково такое слышать боевому офицеру?
- Во-вторых, прозрачные намёки на еврейство (да, у поэта был и такой пунктик; в нём же он во всеуслышание подозревал, например, упоминавшегося выше немца Россильона) — вряд ли потомственный дворянин, сын отставного полковника мог пропускать подобное мимо ушей. А фраза «свой гарем несёт в себе самом», прямо указующая на якобы неблестящее состояние личной жизни Николая Соломоновича, — и вовсе за гранью даже по нынешним, гораздо менее чувствительным временам.
«Пора туда, где будущего нет…»
Последняя острота Лермонтова в адрес Мартынова прозвучала на званом вечере в присутствии немалого числа народа; не исключено, что к одной из присутствовавших дам Мартынов был неравнодушен, и его друг об этом знал. Самое же главное, что именно Лермонтов на просьбы Мартынова угомониться спровоцировал вызов на дуэль. Этим он не оставил тому выбора: офицер, пусть и отставной (майор Мартынов за полгода до описываемых событий вышел в отставку по домашним обстоятельствам), отказавшийся от дуэли, считался человеком бесчестным.
Дуэль Лермонтова с Мартыновым на склоне Машука в Пятигорске. Борис Смирнов, 1950 год
Институт русской литературы (Пушкинский Дом) Российской академии наук
В том, что происходило вечером 15 июля 1841 года у подножия Машука, разобраться в деталях трудно: на следствии участники дуэли многое скрывали. Не из трусости; они выводили из-под удара капитана Алексея Столыпина и штабс-капитана князя Сергея Трубецкого. Столыпин уже был секундантом Лермонтова во время его дуэли с сыном французского посла Эрнестом Барантом и удостоился тогда личного реприманда от государя, Трубецкой же находился в Пятигорске без разрешения (иными словами, самовольно отлучился из части).
Два других секунданта, корнет Михаил Глебов и чиновник князь Александр Васильчиков, обладавшие безупречными служебными формулярами, сговорились взять ответственность на себя. А она предполагалась немалой.
С 1 января 1840 года в Российской империи действовал Свод военных постановлений. В нём дуэль со смертельным исходом приравнивалась к умышленному убийству, а без оного — к «самовольному суду и беззаконному мщению». Убийца подлежал лишению всех прав состояния («гражданская казнь»), наказанию шпицрутенами и ссылке в каторжную работу; секунданты рассматривались как пособники в убийстве, нанесении увечья или самосуде со всеми вытекающими.
Заметание под коврик
Однако военное начальство сор из избы выносить не хотело: в войсках вопросы чести ценились и дуэли если и осуждались, то больше для вида. Поэтому лично начальник штаба командующего войсками Особого Кавказского корпуса флигель-адъютант полковник Александр Траскин посоветовал не упоминать двух секундантов, а следственная комиссия во главе с подполковником Филиппом Унтиловым особого усердия не проявляла и не мешала подследственным контактировать и согласовывать показания.
Несколько обязательных процедур (анатомическое исследование тела, составление схемы дуэли) было «опущено». Показательно и то, что Мартынов настоял на передаче дела из гражданского суда в военный; он сам писал: «сентенция (приговор) военного суда может доставить мне в будущем возможность искупить проступок мой собственной кровью на службе Царя и отечества», понимая, что штатские судьи запросто могут соблюсти закон и законопатить его на каторгу.
Суд был сформирован из семи офицеров под председательством командира Кавказского линейного № 2 батальона подполковника Василия Монаенко. Они приговорили Мартынова, Глебова и князя Васильчикова к лишению чинов и прав состояния, не найдя оснований для «отсылки в каторжные работы».
По установленному тогда порядку после приговора своё мнение должны были представить старшие воинские начальники, командующий Кавказской линией генерал-адъютант Павел Граббе и командующий Отдельным Кавказским корпусом генерал от инфантерии Евгений Головин. Оба возложили основную вину на поручика Лермонтова и предложили разжаловать Мартынова в солдаты до выслуги без лишения дворянства, а секундантам Глебову и Васильчикову «вменить в наказание содержание под арестом до предания суду, выдержать ещё некоторое время в крепости с записанием штрафа сего в формулярные их списки».
Император, за которым оставалось последнее слово, распорядился: отставного майора Мартынова посадить в киевскую крепость на гауптвахту на три месяца и предать церковному покаянию, титулярного советника князя Васильчикова и корнета Глебова простить — «первого во внимание к заслугам отца, а второго по уважению полученной им в сражении тяжёлой раны». Срок церковного покаяния для Мартынова был определён Киевской духовной консисторией в 15 лет; после его просьб о смягчении наказания Святейший Синод сократил срок покаяния до пяти лет.
Вопрос «Ну и кто тут невольник чести?» звучит уже почти два столетия. Неизвестно, есть ли на него ответ…
«Ближайшие к поэту люди так мало верили в возможность серьёзной развязки, что решили пообедать в колонии Каррас и после обеда ехать на поединок. <…> Почему-то в кругу молодёжи господствовало убеждение, что всё это шутка, — убеждение, поддерживавшееся шаловливым настроением Михаила Юрьевича. Ехали скорее, как на пикник, а не на смертельный бой».
П. Висковатов, «Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова»
Лермонтов на смертном одре.
Копия рисунка, сделанного на другой день после его смерти художником Робертом Шведе, 1841 год