В беседах с Шатровым Хрущёв говорил о своём отношению к Сталину
Почему Хрущёв «поднял руку» на Сталина? Какие личные мотивы им руководили? Только лишь стремление снять с себя вину и переложить её полностью на умершего диктатора? Об этом с отправленным в отставку Хрущёвым беседовал известный советский драматург Михаил Шатров.
Михаил Шатров (справа) в гостях у семьи Хрущёвых на даче его внучки Юлии. Переделкино, июнь 1969 года
Воспоминания М. Шатрова:
— Мне посчастливилось трижды встречаться с Никитой Сергеевичем, мы много говорили, вернее, я слушал, говорил он. И у него, и у меня были неприятности за эти встречи и разговоры. Из всего того, о чём мы говорили, я выбрал три темы, три моих вопроса и, соответственно, его ответы.
Первый. Что толкнуло вас на ХХ съезд, на путь реформ, что побудило поднять руку на Сталина?
— Это, товарищ Шатров, я вам так скажу (всегда ответы начинались именно так: — это товарищ Шатров, я так скажу…), не личная обида, нет!
Ко мне Сталин относился лучше, чем к другим. Меня некоторые из Политбюро считали чуть ли не его «любимчиком». У меня «сидела» только жена сына.
Он меня иногда называл польским шпионом, Хрущёвским, заставлял плясать, ну в общем, и всё. Не сравнить с тем, что творилось и делалось с другими.
Мог ли я продолжать то, что было раньше, т. е. сталинскую линию? После некоторой косметики, после некоторых маленьких реформ совершенно спокойно мог продолжать свой век и даже больше — инерции бы хватило.
— Так почему же, Никита Сергеевич?
— Потому что я не из 30-х годов, я из другого десятилетия. Знаете, как я стал коммунистом? Погнали нас, молодых солдат, молодых красноармейцев на собрание, какой-то товарищ из центра будет выступать. Погнали в театр. Вышел маленький, меньше меня, рыжий, в кожаной куртке и как начал говорить, так у меня прямо пелена с глаз слетела. Вот с этого времени я считаю себя коммунистом. Это выступал Николай Иванович Бухарин.
После войны, когда я стал всё понимать, я всегда мечтал вернуться в то время, в тот воздух.
— О чём вы сожалеете?
— Больше всего — о крови. У меня руки по локоть в крови. Я свято верил тогда в Сталина и всё делал… Это самое страшное, что лежит у меня на душе.
Второе. Не было у меня образования, мало культуры. Чтобы управлять такой страной, как Россия, в голове надо иметь 2 Академии наук. А у меня было 4 класса церковно-приходской школы, а потом сразу вместо среднего — незаконченное высшее. Шарахался часто, был непоследователен. Обидел много хороших
людей, особенно среди вашего брата, кричал, ругался на товарища Евтушенко, товарища Вознесенского и других товарищей, на интеллигенцию, которая, если всерьёз говорить, как раз и была за мой антисталинский курс. Они меня поддерживали, а я… Поздно я наверху оказался.
Силы уже были не те. Если бы мне в 64 года, когда они заговор устроили, лет на десять было бы меньше, я бы этим «партийным друзьям» так просто не сдался.
Просмотрел момент, поддался им, когда меня они своей информацией напичкивали — и против нтеллигенции, и против художников. И в ближних соратниках своих стал ошибаться. Впрочем, предают всегда свои, близкие друзья. Тогда это меня, как и многих руководителей, и до и после меня, не миновало.
Он нёс в себе и белое и чёрное
Что представляется главным?
— Это я вам, товарищ Шатров, так скажу. Я знаю, все будут говорить по-разному. Одни освобождение людей вспомнят, другие — кукурузу, третьи — жилищную политику, четвёртые — как я, когда с мясом стало плохо, начал с абстракционизмом бороться. Всё было. Но самое главное — все мы, весь народ, и те, кто был там, за проволокой, и те, кто трясся от страха здесь, по эту сторону проволоки, все мы глотнули другого воздуха. Это главное. Этого теперь так просто у народа не отнять. Это не пропадёт, прорастёт.
— Если бы мне дали возможность начать сначала, я, зная, чем всё кончилось, каким издевательствам меня подвергнут, как будут пытаться меня языком коровы слизнуть из истории, я всё равно пришёл на трибуну ХХ съезда, только бы сделал всё умнее, а поэтому лучше, решительнее, более последовательно…
На даче
Слушая сегодня рассуждения о Никите Сергеевиче, очень больно реагируя на перлы иных журналистов, не далеко ушедших от Суслова в своих оценках этого поразительного человека, я не могу принять — это уже стало звучать как банальность — двухцветного чёрно-белого деления этого человека.
Что хорошо для памятника на кладбище, — а это действительно хорошо! — то совсем не хорошо для жизни. Человеческую гармонию мы пытаемся проверить политической алгеброй.
Иногда это нужно, но для меня, писателя, этого мало. Неправда это. Заглянем все в себя. Это же была единая взрывчатая смесь одной души, которую нельзя разъять на политологические составляющие.
Он нёс в себе и белое и чёрное, мы все такие, в этом смысле он ничем не отличается от каждого, а нёс он в себе дыхание революционной эпохи, которую задавила глыба сталинизма. Из-под неё выкарабкивался, очищаясь и возвращаясь к тому, что было для него смыслом жизни.
Когда думаю о Никите Сергеевиче, я думаю о трагедии талантливого, одарённейшего русского человека, великого человека, о трагедии реформатора, давшего своей стране и своему народу самое главное — глоток свободы, человека, который обречён был умирать под улюлюканье бывших холуёв, под улюлюканье прессы и неблагодарной интеллигенции…
Но ещё в большей степени, я думаю, это трагедия страны, это трагедия нашей истории — уничтожать, и унижать, и растаптывать своих реформаторов. И не сумма созревших политических условий определила поступок Никиты Сергеевича, а его душа, его характер человека, борца, мужчины, суть человека, которая
в решающий час одних заставляет вставать с колен и идти на трибуну ХХ съезда, а других продолжать лизать зады власть предержащих, приговаривая при этом: мы сохраняем стабильность, нет ничего выше стабильности.
Вот это мужество Хрущёва, вот это умение подняться в трудный момент и пойти на трибуну, невзирая на то, чем это грозит для тебя лично, — это и есть, мне кажется, его нравственное послание всем людям на земле. Так давайте помнить о главном в хрущёвском подвиге: о глотке свободы, которым он напоил страну и нас всех. Ну а что мы с этим глотком свободы сделали и идём ли дальше в этом направлении, это уже вопрос ко всем нам.
Никита Сергеевич Хрущёв своё дело сделал.
Памятник на могиле Хрущёва на Новодевичьем кладбище. Скульптор Эрнст Неизвестный